Главное, Пространство архитектуры
МАРХИ, Москва, Россия
Интервью с Наринэ Тютчевой
Директор бюро «Рождественка», архитектор, преподаватель МАрхИ Наринэ Тютчева рассказала Софье Кондрашиной о происходящем в архитектурном институте, а также об учебных проектах и о своём отношении к расширению Москвы.
В ноябре в Московском архитектурном институте прошло переизбрание заведующего кафедрой промышленной архитектуры, которое вызвало бурную реакцию среди архитекторов. Директор бюро «Рождественка», архитектор, преподаватель МАрхИ Наринэ Тютчева рассказала о происходящем в архитектурном институте, а также об учебных проектах и о своём отношении к расширению Москвы.
- Наринэ, примерно месяц назад в МАрхИ разразился локальный скандал, в основе которого лежало переизбрание заведующего кафедрой промышленной архитектуры. По итогам этого переизбрания действующего заведующего кафедрой Оскара Мамлеева заменит Александр Хрусталёв. Как Вы оцениваете ситуацию изнутри как преподаватель кафедры?
- Для того чтобы объяснить мои эмоции, необходимо вернуться к истории вопроса. Лет 7 назад, если я не ошибаюсь, Оскар Раульевич Мамлеев начал проводить на кафедре некоторые реформы, которые состояли в следующих мерах: во-первых, он обновил состав ГАКа, той самой комиссии, которая оценивает дипломные работы.
В эту комиссию были приглашены архитекторы, которые по мнению Мамлеева, достигли определённых творческих и профессиональных успехов, а также являлись бы потенциальными работодателями для выпускников. Стоит упомянуть несколько имён этих архитекторов: Алексей Воронцов, Евгений Асс, Юрий Григорян, Владимир Плоткин, Николай Лызлов и другие.
Мне тоже посчастливилось оказаться в этой прекрасной компании. Просидев пару лет на защитах дипломных работ, мы к своему ужасу поняли, что если срочно не предпринять попытку что-то изменить в системе архитектурного образования, то очень скоро мы останемся без сотрудников, выпускники без работы, а наша страна без архитекторов — настолько низким был уровень дипломных работ.
Поэтому постепенно почти все члены ГАКа стали преподавателями, преимущественно на кафедре Пром, с одной целью — объяснить студентам, чем сегодня является профессия «Архитектор», поделиться своим опытом. Таким образом, появление на кафедре изрядного числа практикующих архитекторов – это второй шаг реформы. И надо опять же отдать должное Оскару Раульевичу, позволившему нам под свою ответственность заниматься со студентами по тем методикам и темам, которые казались нам наиболее актуальными.
Дело в том, что на протяжении последних лет 50, а может и более, студентам предлагается в качестве обучающего упражнения проектирование конкретного набора конкретных объектов. Методические указания к этим объектам слегка за последнее время подновили: например, в методичке по клубу убрали ленинскую комнату и красный уголок, а в микрорайон добавили храм, но по сути всё осталось как и раньше.
Сегодня же архитектор должен уметь сам формулировать проблему места и решать её доступными для него средствами. Мы предлагаем студентам набор проблем и методику их решения, а не проектирование конкретного объекта. Это приводит к появлению объектов иной типологии, не соответствующей утверждённому набору. Но в то же время для студента — это повод для осознанного творчества и персональной ответственности за принятое решение.
Ещё одним нововведением Мамлеева было появление темы реконструкции промышленных объектов. Это началось с того, что меня пригласили на кафедру прочитать на эту тему лекцию. В результате разработки со студентами нескольких экспериментальных проектов на тему конверсии промзон стало понятно, что сегодня можно говорить о появлении направления «постиндустриальной» архитектуры, которая в свою очередь не отвергает промышленную архитектуру, но расширяет палитру возможных решений и подходов.
Придя в институт, мы были уверены, что предлагаемые нами идеи вызовут интересную профессиональную дискуссию, в ходе которой могут появиться встречные предложения, возникнет атмосфера творческой конкуренции, и жизнь в институте наполнится смыслом и энергией. Но получилось совсем не так. В ответ мы получили только неприкрытое раздражение и неприязнь со стороны корифеев кафедры и института.
Я, честно говоря, была очень удивлена тем, что на заседаниях кафедры все попытки поговорить об архитектуре как предмете образования, вызывали только недоумение. К примеру, на последней дискуссии, посвящённой выборам заведующего кафедрой, Александр Хрусталёв сказал, что он вообще не видит смысла в проектировании объёмов, и что главным направлением должно стать проектирование генпланов новых промзон. Возникает ощущение, что тема архитектуры как таковой, то ли не интересна уважаемым оппонентам, то ли не входит в их профессиональную компетенцию.
Кстати, о выборах: на кафедре кандидатура Мамлеева была поддержана большинством голосов, но учёный совет института проигнорировал этот факт, видимо, не считая наше мнение достойным внимания. Было сказано, что все нововведения – это сорняки, которые надо срочно устранить, пока они не разрушили институт, хотя именно благодаря этим новациям кафедра Пром за последние годы превратилась из «места ссылки», каковой она была лет 10 назад, в престижную. Сегодня на эту кафедру хотят попасть многие студенты, но будет ли это и дальше при появлении новой-старой политики, не берусь гадать. А что касается моих личных эмоций, то наряду с недоумением я испытываю большое разочарование.
- К какому решению в итоге пришли в Московском архитектурном институте?
- Две недели назад состоялся учёный совет, на котором инициативная группа, возглавляемая уже бывшим, к сожалению, заведующим Оскаром Мамлеевым, выступила с инициативой создания кафедры экспериментального проектирования, на которой могли бы сосредоточиться усилия тех, кто хочет продолжить поиск новых методов преподавания. Если всё сложится хорошо, то эта кафедра состоится, и это будет для МАРХИ шансом возрождения.
- Как теперь вы видите свою работу в МАрХи?
- Я пока движима только ответственностью перед студентами, которые сейчас у меня учатся – это пятый курс. Я в любом случае буду их доучивать, при каких обстоятельствах это будет проходить, я не знаю. А что касается студентов, то мне кажется, в этой ситуации с педагогической точки зрения есть масса позитивного, поскольку когда ты оказываешься в некой опале, или к тебе возникают повышенные претензии, это заставляет тебя работать лучше, больше и тщательнее. Студенты, безусловно, хотели выходить на демонстрацию, протестовать, но я им сказала, что лучший протест – это прекрасно выполненный проект.
- Какие «слабые» места в обучении есть в Московском архитектурном институте?
- Самое слабое место – это отсутствие конкуренции. Конечно же, сегодня МАРХИ – это самый известный и престижный архитектурный ВУЗ страны. Но не потому что он так хорош, а потому что других в Москве нет. То, что предлагает в качестве образовательного продукта МАрхИ на сегодняшний день – это крайне низкое качество, весьма неконкурентоспособное, если сравнивать с Европейскими или Американскими ВУЗами.
Система требует изменения. Кто только не говорил, что все предметы преподаются бессистемно, у студента, который заканчивает МАрХи, нет чёткого понимания, в чём состоит его профессия. Это самая главная проблема, её истоки, по моему мнению, уходят корнями в предыдущий этап истории нашей страны. Плановое хозяйство, отсутствие частной собственности, обезличенный потребитель под названием «советский народ», государство как заказчик - вот что лежало в основе градостроительной и архитектурной политики России до конца 20 века.
Архитектор же был государственным служащим. Сегодня в стране совсем другая социально-экономическая ситуация. И роль архитектора в корне изменилась. А система преподавания архитектуры осталась по сути прежней и заключается в «натаскивании» исполнителя-архитектора, заведомо согласного на любой заказ. Хорошие исполнители, в конце концов, тоже нужны. Эта профессия называется «проектировщик».
Но беда в том, что неэффективный способ преподавания смежных дисциплин не позволяет достичь выпускникам МАРХИ и этого уровня. Как работодатель, могу сказать, что в МИСИ проектировщиков готовят несравненно лучше. Я часто слышу в МАРХИ речи о традициях, академизме и о том, что мы наследники ВХУТЕМАСа, и поэтому ни в коем случае ничего нельзя менять, иначе предадим и традиции, и академизм, и ВХУТЕМАС. Но ведь если разобраться, то ВХУТЕМАС сыграл в истории мировой архитектуры 20 века такую значительную роль только благодаря революционным преобразованиям. Стало быть, логика подсказывает, что именно смелость эксперимента, адекватность социальной среде – вот что должно являться традицией.
Для ВХУТЕМАСа единицей измерения стали «свободные массы трудящихся», сегодня единица измерения – человек, индивидуум. Это разные подходы, разные идеологии. Что касается академизма, то он привёл к комплексу творческой неполноценности и как следствие - вторичности творческого сознания студентов. В МАрХИ вообще не существует методики поиска архетипа, формотворчества как такового. Всё зиждется на каком-то плагиате, перерисовывании. Это и есть академизм – копирование работ мастеров. Я с этим совершенно не согласна.
- Называется этот процесс «проектированием по аналогам».
- Да, совершенно верно – проектирование по аналогам, когда преподаватель достаёт работы студентов прошлого выпуска и говорит: «Вот, посмотрите, это образцовые работы – делайте так же». Я с этим не согласна категорически, потому что, будучи членом ГЭКа, я помню, был такой год, когда 8 студентов в своих дипломных работах процитировали миланский павильон Фуксаса - тогда это был очень популярный объект. Я сказала, что они должны скинуться и послать Фуксасу авторские дивиденды за такое цитирование. Ладно бы ещё разобрались бы с конструкциями, а то это были просто плохо срисованные вещи.
- Я считаю, ещё один пласт проблем, связанный с высшим архитектурным образованием в России – это крен в сторону композиционно-художественной подготовки, а изучению конструкций, социальных, экономических составляющих уделяется не так много внимания.
- Да, существует такое мнение, что архитектор может нарисовать что угодно, а уже потом конструктор придёт и что-то придумает. На самом деле это не так, возникают неизбежно конфликты, если ты сам не понимаешь статику своего сооружения. Но основная проблема даже не в этом, а в том, что сегодня роль архитектора несколько изменилась.
Сегодня это человек, который лично своим именем отвечает за то, что он делает. Эта персональная ответственность, этот груз невероятно тяжёл, чтобы его нести, надо не только рисовать, но и быть личностью определённого уровня развития. Сегодня, не зная ни культуры, ни истории, не понимая того, что происходит в стране, не ориентируясь в социально-экономической политике, невозможно принимать решения, связанные с любым объектом в городе. Потому что любой объект затрагивает судьбы людей. Эта ответственность наступает сразу, мгновенно, ты становишься её свидетелем.
Мой преподаватель, у которого я училась и которому я благодарна, - Борис Григорьевич Бархин - нам неоднократно говорил: «Деточки, запомните, каждый построенный вами дом – это вам памятник при жизни». Какой дом – такой и памятник. Чтобы эту ответственность нести, надо быть зрелым и подготовленным.
- Наринэ, какие темы вы разрабатываете со своими студентами? Почему они не находят понимания в МАрхИ?
- Например, наш проект по ревитализации спальных районов вызвал страшный скандал. Для меня это было откровением, почему подобная работа в принципе может вызвать такую реакцию. Я рассчитывала на некий интерес и профессиональную полемику. Мы же были подвергнуты страшной обструкции, причём слабо аргументированной: на меня и на моих студентов было вылито очень много негатива, немотивированной агрессии.
Аргументы были такие: мы предаём академические принципы, согласно которым генеральный план микрорайона, оказывается, должен напоминать либо флейту, либо коня, либо что-нибудь другое – приятное и узнаваемое. Наши микрорайоны были «в клеточку». Педагогическая задача, которая ставилась перед студентами, заключалась в изучении параметров городской среды с точки зрения комфортности-некомфортности и получении навыков проектирования генерального плана застройки с учётом полученных выводов анализа конкретных участков.
В качестве предмета изучения, анализа и проектирования мы предложили студентам обратиться к так называемым «спальным районам». Подобные районы охватывают Москву широким кольцом вдоль Кольцевой дороги. Проблема застройки всем очевидна: устаревшие панельные серии, неудобные квартиры, некомфортная среда, невозможность создания самоуправления в этих огромных многоквартирных домах. Всё это грозит со временем превратить эту часть Москвы в социальное гетто.
Сегодня там проживает более половины населения Москвы. Большинство зданий - 12-16 этажей, застройка там имеет плотность от 3 до 5 тыс. кв. м на га, что крайне мало для нормальной системы расселения. Среднеевропейская плотность расселения порядка 20 тыс. кв. м на га. Такую плотность, как это ни парадоксально, можно достичь только при условии, что здания будут не выше 9 этажей.
Тут мы попадаем в параметры комфортной среды, когда мы имеем здание не очень большой этажности, соответственно, с хорошей инсоляцией, с хорошей пропорцией дворов, с нормальной системой транспортных и инженерных коммуникаций. Закрытые дворы в свою очередь решают проблему расселения с социальной точки зрения, разделяя городское пространство на общественное и частное. Таким образом, повышаем комфортность, безопасность, обеспеченность квадратными метрами, увеличиваем население процентов на 30, при этом уменьшается площадь застройки в 2 раза.
То есть мы можем «сузить», условно говоря, границы Москвы, увеличив зелёный пояс вдоль кольцевой дороги, например. В процессе реконструкции можно разместить объекты малого и среднего бизнеса, и тогда люди не должны будут всё время ездить в самый центр. В каждом районе есть место, которое может стать стартовым кварталом. Строя стартовый квартал, можно постепенно переселять людей, реконструировать весь район. Это долгосрочная кропотливая работа на многие годы, и не исключено, что именно сегодняшним студентам придётся этим заниматься. И дело опять же не в конкретной концепции, просто мы хотели показать, что сегодня принцип проектирования застройки должен быть иным. Может быть, не только таким - хочется полемики, альтернативных новых предложений.
- Но новые концепции оказываются никому не нужны, не интересны…
- В том-то и проблема. Такое ощущение, что никто не верит в завтрашний день, не нуждается в преемственности, не верит в будущее. Это «временщичество». В этом, наверное, одна из проблем не только МАРХИ, но и России, это чувствуется во всём.
- Продолжая разговор о развитии Москвы, как вы оцениваете идею власти присоединить к столице территорию на юго-западе Подмосковья?
- Инициатива, связанная с расширением границ Москвы, у меня вызывает массу вопросов и недоумения в том виде, в котором это будет принято, - в виде этого странного клина, который направлен в сторону юга. Я не очень понимаю, чем вызвано такое решение. Вообще, когда план выглядит некрасиво, то я не очень верю, что этот организм будет гармонично работать. Сейчас это выглядит абсурдно.
Возникает масса вопросов: мы не справились с Москвой, давайте возьмём новую территорию и справимся с ней. Если не выработаны методы работы на одной территории, откуда им взяться на другой? Это неясно. Мне кажется, для того чтобы облегчить ситуацию с историческим центром, необходима мотивация для развития остальной части города.
Для этого нужно посмотреть на генеральный план и понять, что в Москве очень много «белых» пятен. Москва – это вообще достаточно неизведанная территория, при всей своей, казалось бы, изученности. Основная претензия к новому генеральному плану, которая высказывалась неоднократно и многими, это то, что в нём не заложено никакого вектора развития, в нём зафиксирована та ситуация на 25 лет, которая есть в Москве сегодня.
И в отсутствии концепции развития города «прихватывать» ещё кусочек – нелогично. Кроме того, на юге нет большого количества незанятых пространств, которые можно было бы застроить. Там живут люди, там зелёные насаждения, сложившаяся среда. В общем, я не вижу ни одного плюса в этой истории. Я, не являясь экономистом или градостроителем, а всего лишь архитектором и любопытствующим гражданином, попыталась поизучать ситуацию, связанную с потенциалом Москвы, в рамках работы со своими студентами.
Три года назад мы с группой дипломников обратили внимание на промышленные зоны, которые расположены между Третьим и Четвёртым транспортными кольцами. Мы выявили потенциал территории, равный 7 тыс. га. Теоретически, при замене промышленности на жильё при средней плотности там можно поселить 3,5 млн. человек, также там можно разместить бизнес, дополнительную зелень, рекреацию, можно поменять транспортную ситуацию. В общем, у этой территории колоссальный потенциал.
Кроме того, именно в этом кольце расположено московское «Сити». Условно говоря, это кольцо, которое могло бы стать деловым поясом Москвы. Оно ближе, чем «Новая Москва», это позволило бы решить массу всевозможных проблем, в том числе и сохранить центральную историческую Москву, отладить движение потоков, транспортную ситуацию, стоит только этим всерьёз заняться. А присоединить кусок территории и вспахать землю, набрав заказов, кредитов – это, конечно, гораздо проще, быстрее и очевиднее.
- Как Вы относитесь к инициативе мэра Москвы Сергея Собянина ограничить строительство в центре города? Насколько действенным может оказаться этот мораторий?
- Я совершенно согласна, что бесконечная и бездумная замена старого на новое зашла в тупик. И, конечно же, поздновато приняты эти инициативы, по-хорошему, лет 10-15 назад надо было. Сейчас наломано столько дров, что уже немножко поздновато, но лучше поздно, чем никогда. Надеюсь, что за словами последуют и конкретные дела, потому что, несмотря ни на что, снос продолжается, инвесторы остались те же, и переломить эту ситуацию не так просто - к законам у нас относятся достаточно спокойно, насколько мы видим, что вокруг нас происходит снизу доверху. Инициативы инициативами, законы законами, а жизнь у нас идёт сама по себе. А хотелось бы, чтобы дела власти не расходились с законами.
Интервью провела Софья Кондрашина.
